Лиза лениво думала о том, что сейчас она примет душ и переоденется, а потом — потом надо загнать в душ Брюса. Детей надо приучать к чистоплотности… гм, кто бы говорил. Этот мальчик безжалостно и умело учил ее убираться, мыть полы, отжимать грязные тряпки — всему, что женщина должна бы уметь делать сама…

— Брюс?

— Чего?

— Не чего, а что.

— Ну че?

— Не че, а… ладно, неважно. Ты всему этому в приюте научился?

— Неа.

— Как? А где?

— Где-где, дома. Я в приюте недавно. Всего три года. Да и то…

— Чего?

— Не чего, а что, тетка. Короче, меня все время брали на усыновление, а потом отдавали.

— Безобразие.

— Еще чего! Хорошо, что отдавали. А то мне пришлось бы с ними всю жизнь жить. Одна баба, к примеру, была повернута на религии. Заставляла меня псалмы учить. У нее было своих двое, и им я здорово не нравился.

— Дрались?

— Ага. Да ну их. Я от них сбежал.

— В приют?

— Не, в порт. В Кливленд. А оттуда уж копы меня вернули в приют.

— Брюс… а в приюте плохо было, да?

— Почему плохо? Нормальна. Там же монашки. Им драться запрещено. Только в церковь часто ходить приходилось, да еще по ночам холодно… Одеяла там тонкие, не то что у тебя… то есть у меня.

Опять помолчали. Лиза внезапно помрачнела. Она совсем ничего не знает об этом мальчишке, они знакомы неполные сутки, но он ей уже очень нравится, и еще его очень жалко, но это нельзя, ни в коем случае нельзя показывать, иначе он и от нее сбежит, и тогда его опять отправят в приют, и виновата будет она, Лиза…

— Ты чего ревешь?

— Ох… Я задумалась, извини.

— Задумалась она! Мясо надо посмотреть. Пошли.

И она покорно последовала за своим учителем-мучителем. По дороге на кухню Лиза смотрела в тощую спину, обтянутую клетчатой рубашкой, и внезапно ее осенило.